Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Райнер Мария Рильке и Поль Валери

Известие о том, что Поль Валери вновь начал писать только после двадцатипятилетнего перерыва, произвело на Рильке глубокое впечатление. Он, страдавший от того, что с 1914 года не мог выразить себя поэтически, почувствовал утешение в сердце, когда открыл для себя насыщенное и «чудесно отдохнувшее» творчество Валери.

Поль Валери посетил Рильке в апреле 1924 года, и, несмотря на все, что их разделяло, поэты почувствовали сильное влечение друг к другу. Несколько лет спустя Валери вспоминал, какое удивление он испытал перед «зачарованной башней Мюзот», чей «ужасающий покой» и «чудесная удаленность» поначалу сжимали его сердце. Для Рильке эта встреча стала радостным освобождением. Через некоторое время в беседе двух поэтов ожила искренняя близость: очарование речи Поля Валери, его дух, его искрящаяся жизнерадостность очень скоро прогнали все призраки и тени, оставшиеся в затхлых комнатах замка Мюзот. Рильке рассказывал о тех часах с тонким юмором, характерным для его бесед, и придал своему рассказу о том дне почти комический оттенок.

Рильке умел рассказывать истории так, что, не сомневаясь в правдивости его слов, нельзя было воспринимать их в буквальном смысле. Я заметил, что некоторые истории, которые он неоднократно рассказывал разным людям, не всегда пересказывались с одинаковой экспрессией. Я не думаю, что эти различия были обусловлены только личностью свидетелей, цитировавших слова Рильке, или слабостью его памяти. Скорее, мне показалось, что история, которую он рассказывал и часто повторял, со временем приобретала все более драматическую форму и в то же время простоту, которая позволяла лучше раскрыть смысл рассказанного эпизода. Слушатель также часто влиял на тон и течение повествования. Рильке, обладавший такой властью над своими слушателями во время задушевных встреч, и сам был подвержен их влиянию. Между ним и его собеседниками существовало некое взаимовлияние, и для подлинной близости ему требовалось присутствие и внимание посторонних людей.

Говорят, что его утонченная и деликатная вежливость была особым способом защиты от людей. С другой стороны, когда он действительно чувствовал себя непринужденно, он проявлял удивительную свободу и восхитительную живость в разговоре. Такое впечатление сложилось у нас о Рильке, особенно в тот день, когда он с почти преувеличенной веселостью рассказывал нам о событиях визита Валери. В момент отъезда Валери друзья шутили и резвились, как школьники на каникулах. Рильке рассказал, что носильщик хотел сдать чемодан Валери как груз («Petite Vitesse»[24]), потому что прочитал инициалы P. V.. Забавное недоразумение, ставшее поводом для новых шуток обоих и в любом случае прогнавшее грусть из той минуты прощания.

Но мы вдруг поняли, что прошло несколько часов, в течение которых Рильке держал нас в плену магии своих рассказов. Темнота уже давно опустилась, а мы даже не слышали барабанщика, объявляющего о закрытии Люксембургского сада. Было восемь часов. Рильке поднялся, и мы также быстро перешли в сферу обычной светской вежливости. Он ушел, оставив после себя тот странный мир, наполненный крестьянами, призраками и взрывами смеха, который он придумал и который не исчезнет в одно мгновение – подобно уголькам огня, медленно угасающим в камине.

О «Записках Мальте Лауридса Бригге» (I)

Во время одной из следующих встреч, которая почти слилась в моей памяти с тем первым визитом, мы говорили о моем переводе только что законченных «Заметок». Я предложил Рильке просмотреть их. Затем он спросил меня, готов ли я посвятить ему несколько утренних часов и сам прочитать ему свою рукопись, поскольку это был бы лучший способ закончить ее и извлечь пользу из нашего очень близкого соседства без спешки и усилий. Предложение было слишком заманчивым, чтобы я не поспешил его принять.

В Мюзот Рильке имел привычку, как он мне рассказывал, посвящать утро переписке, чтению или непродолжительным прогулкам. Только после обеда он приступал к более важной работе:

Утро – это замкнутое пространство, ограниченное пробуждением и временем приема пищи. Утренняя свежесть может послужить полезным стимулом, но утро вряд ли подходит для более масштабных начинаний. С другой стороны, вторая половина дня позволяет мне следовать за мыслью или вдохновением, насколько это возможно. Я могу использовать вечер и, при необходимости, даже всю ночь, если внутренний настрой окажется более продолжительным. Полдень отрезан трапезой, которая всегда граничит с ним; но вторая половина дня – особенно в моем уединении в Мюзот – течет в бесконечность ночи, естественное царство плодотворных снов.

Выбрав утренние часы для наших ежедневных встреч, Рильке дал понять, что рассматривает их, скорее, как отдых, чем как обязанность – как перерыв, проведённый в дружеской беседе. В чересчур насыщенной программе его парижских дней они были также возможностью убежать в прошлое, своеобразным алиби, часом тихого уединения, которое он посвящал книге, остающейся для него дороже всего на свете.

Рильке обычно приходил ко мне чуть позже десяти часов, иногда и позднее. Если он не звонил в колокольчик до одиннадцати, это означало, что он воспользовался хорошей погодой и совершил прогулку по Люксембургскому саду; открытые ворота парка находились почти напротив его отеля и каждый день по новому раскрывали красоту тех мест. Из такой короткой прогулки он иногда возвращался со свежими впечатлениями о неисчерпаемом очаровании сада или с каким-нибудь веселым и проницательным наблюдением о случайно встреченной им персоне. Он никогда не пропускал наши встречи без короткого письма утром или вечером накануне, в котором сообщал мне, что какое-то событие или недомогание заставило его отложить «наш час чтения, которого, уверяю вас, мне будет не хватать».

Иногда это было связано с многочисленными обязательствами его парижской жизни, которые, как он жаловался, ему не удавалось «организовать и укротить». В конце апреля он заболел гриппом, который продержал его в постели всего восемь дней, но лихорадка вызвала у него усталость, которая не проходила до середины мая. Так, за исключением нескольких перерывов, мы проработали вместе несколько месяцев. Я уверен, что не сделал ничего, чтобы сократить этот срок. Но мне хотелось бы предположить, что и Рильке втайне наслаждался продлением этих бесед, в которые он со временем привносил все большую степень свободы и непринужденности.

Этот ежедневный визит проходил примерно так: я принимал его в просторной комнате с двумя французскими окнами, выходящими на балкон нашего пятого этажа. Мы садились друг напротив друга, по обе стороны небольшого игрового стола, покрытого зеленым сукном. С того места, где мы находились, у окна, нам обоим открывался вид на верхушки деревьев Люксембургского сада, а если немного наклониться, то и на сверкающий фонтан в центре сада. Рильке доставал из небольшого коричневого кожаного портфеля, который всегда был при нем, экземпляр немецкого издания «Записок» в сером переплете. Я открывал рукопись своего перевода на той странице, где мы остановились накануне и читал французский текст вслух. Рильке следовал за мной, читая немецкий текст. Время от времени он прерывал меня, чтобы сделать замечание, дать объяснение или попросить повторить отрывок.

Наиболее отчётливые воспоминания об этих утренних беседах у меня остались не столько от торопливых заметок, которые я делал, сколько от текста самих «Записок», на полях которых слова Рильке снова и снова воскресают перед моими глазами. Некоторые из заметок настолько слились с исходным текстом, который мы читали вместе, что я часто сомневаюсь, действительно ли та или иная подробность присутствует в «Записках», или Рильке только рассказал мне о ней. А иногда мне приходилось перелистывать книгу, чтобы убедить себя в том, что я не единственный, кому доверили ту или иную историю или сцену,